Наташа Иллум Берг – писатель и пиэйч. Часть 2

Категории: Статьи
26.09.2019
- В первой части интервью Вы рассказали о своей необычной семье охотников, посвятивших жизнь охране природы, а теперь мне хотелось бы продолжить беседу с такого вопроса: почему Вы выбрали Африку, почему стали пиэйчем?

- С самого детства я читала в книгах дедушки, слышала различные истории бабушки, отца, людей, которые охотились по всему миру, занимались природоохранной деятельностью. И все они сводились к тому, что, если ты хочешь поохотиться на самого невероятного животного, то выбирай африканского буйвола. С этого все и началось. Большинство, уезжая в Африку, в Индию, потом всегда возвращалось домой, к своим семьям. А наше семейное поместье было продано, так что я уехала в Африку и просто не вернулась. У меня авантюрный характер, я люблю испытания и люблю природу. Да и к тому же, когда у тебя больше нет земли, как ты сможешь быть наедине с природой, как сможешь охотиться? Вот я и решила сделать охоту и охрану природы своей профессией. Поехала в Танзанию в 1993 году. Точнее, я сначала поехала в ЮАР после окончания школы в 1989 году.

- Где именно школу закончили, в Швеции?

- Да и поехала в ЮАР, к знакомому моего отца и проработала там в двух разных охотничьих угодьях. Там было хорошо, но я быстро поняла, что ЮАР не для меня. Эта страна была недостаточно дикой, недостаточно африканской.

- Недостаточно дикой?

- Да, недостаточно дикой, для меня она была слишком обузданной. Да и родители хотели, чтобы я вернулась. Они знали, что я хочу быть писателем и охотником, но считали это небезопасным. Они хотели, чтобы я вернулась и получила высшее образование. А дальше могла бы делать, что захочу.

Так как я была воспитана очень старомодно, я подчинилась их требованию. Вернулась, чтобы продолжить обучение. Я знала, что стану писателем, но в то время этому не учили в вузах. Решила выбрать то образование, которое наиболее приближено к тому, что мне нравится, то есть к охоте. Самым близким оказалось лесоводство. Успешно сдала экзамены по физике, химии и математике и поступила на лесоводство. В Дании, где я училась, все начиналось с восьмимесячной практики. И вот я, 19-летняя девушка, в лесу, и меня учат, как управлять электропилой и огромными деревообрабатывающими машинами. То есть все это оказалось совсем не те, о чем мечталось, но через это следовало пройти, чтобы получить образование и научиться работать в огромном лесном массиве. Практику я прошла.

Однажды услышала, что знакомый нашей семьи, он когда-то снимал на видео охотхозяйство, в котором я выросла, собирается в Танзанию. А я уже знала, что в Танзании лучшие из всех стран Африки охотничьи земли. И вот я втайне от родителей встретилась с ним, и попросила, чтобы он замолвил за меня слово перед тем охотником, с кем будет снимать в Танзании фильм об охоте. Я была уверена, если он работает с этим охотником, значит, тот наверняка хороший человек. Просьба состояла в следующем: я готова работать на этого охотника в Танзании бесплатно целый год за еду, жилье и… одного буйвола.

Через несколько месяцев он вернулся и сказал, что могу паковать чемоданы. Я была на седьмом небе и позвала маму в лучший ресторан.

- Извините, что перебиваю, а ваша мама не имела к охоте отношения?

- Если быть честной, то охота никогда не была страстью мамы. Она посвятила жизнь литературе. Но так как она жила с отцом, то тоже время от времени охотилась.

- Как вся семья?

- Да, но не в той же степени, что остальные. Она охотилась на леопарда, на других животных, но не сходила по этому поводу с ума. Я ее обожаю. Она жива. Так вот, мы пошли ужинать в лучший ресторан Копенгагена, и я сказала ей: «Мама, мне надо кое-что тебе сообщить»… Когда я все объяснила, в том числе и то, что не планирую возвращаться из Африки, мама расплакалась. Но в то же время сказала, что была к этому готова. Вытерла слезы и благословила меня на отъезд. Я уехала и не вернулась. Конечно, я периодически приезжаю навестить маму, и мама приезжает ко мне. Но вот уже 26 лет я живу здесь.

- А почему вы выбрали профессию профессионального охотника?

- Это позволяет продолжать охотиться. Я никогда не могла бы себе позволить быть клиентом-охотником. Но не только из-за этого. Знания – вот, что меня интересует. Как охотника, меня не интересует момент убийства животного. Я рада, когда это делает кто-то другой. Что нравится мне, так это использовать свое чутье и выслеживать зверя. Охотники разные бывают. Я люблю выслеживать зверя сама, распутывать следы, используя при этом свои навыки.

Я заметила, что у всех охотников по-разному развиты органы чувств. Для меня большую роль играет обоняние. Надо мной всегда в семье подшучивали, что у меня большой нос, и я решила, что надо этим как-то пользоваться. Я знаю, у каких пиэйчей в Танзании какие органы чувств развиты лучше всего. У одного из моих друзей – глаза, у другого – слух и так далее. Мне нравится помогать клиенту подойти к зверю на максимально близкое расстояние. Потому я никогда, как пиэйч, не предложу ему стрелять в животное с большого расстояния. Для меня это не охота. Для меня охота – это подойти поближе, спланировать такой подход.

- Ясно. Первый год вы работали за еду и жилье. А какие были сложности в вашем обучении? Полагаю, для молодой женщины это было непросто.

- Это, может, прозвучит невероятно, но, если бы я обучалась 100 лет назад, может быть, было бы даже проще, потому что тогда мужчины восприняли бы это как что-то забавное: женщина хочет стать профессиональным охотником! Они бы чувствовали себя настолько уверенными, что просто помогали бы мне или отнеслись к этому снисходительно. А в наше время обучение оказалось невероятно сложным. Мужской шовинизм здорово доставал. В США я бы стала самой богатой женщиной на планете, если бы судилась за все, через что мне довелось пройти. Я написала об этом в книге, но там лишь одна десятая часть правды. Просто я не хотела, чтобы читатели считали, будто автор умеет только жаловаться. В книге я просто говорю, что было нелегко. А, по правде говоря, было очень-очень жестко. Доходило даже до того, что становилось опасно. Особенно на меня давили, когда я была стажером. Например, однажды нужно было идти за раненым буйволом. Мое ружье, мой первый крупный калибр – 375-ый был производства компании «Сако», мне его дал отец, им можно было рыть яму. Отличная вещь. Но он начал заедать, и пользоваться им стало опасно. В лагере оказался свободным 416-ый, и я попросила у босса разрешения воспользоваться этим ружьем. Ну, не могла я остаться в лагере, пока в буше преследуют раненого буйвола! Так вот, мы собираемся преследовать раненого буйвола, и я прошу дать мне возможность добрать его. А вы наверняка знаете, что раненый буйвол одно из самых опасных животных на земле наряду с тигром. И тут он мне говорит в том смысле, что, если я сделаю кое-что для него, то он, так и быть, даст мне ружье. А на нет и сюда нет. Я была молода, мне было всего 22 года, и мое лицо налилось краской. Я резко развернулась и отошла в сторону, чтобы он не видел, как из глаз готовы вот-вот брызнуть слезы. Это было чрезвычайно унизительно. Но тут я спохватилась и решила, что не стану с этим мириться. Вернулась к нему и сказала: «Послушайте меня и запомните: я не хочу и не стану для вас ничего такого делать хотя бы потому, что вы настолько мне отвратительны, что я лучше умру, чем стану перед вами унижаться. Так что пошли, и я за раненым буйволом пойду без ружья».

Он, конечно, такого не ожидал от молоденькой девушки. Вечером, мне кажется, ему было стыдно за свой поступок. А вообще такие случаи происходили довольно часто.

И знаете, кто больше всего меня доставал? Настоящую травлю развернули женщины.

- Какие женщины?!

- Жены профессиональных охотников. Я по наивности ожидала от них некой солидарности, поддержки в том смысле, что являюсь хорошим примером для их дочерей, что рушу стереотипы – вот я какой молодец! А они превращали мою жизнь в ад. Вспоминая то время, я понимаю, что они даже подумать не могли, что женщина может быть настолько увлечена бушем, охотой и защитой природы. Все они были убеждены, что я бегаю за их мужьями. А мне это казалось дикостью: насколько глупой надо быть, чтобы хоть раз переступить границы! Я бы тогда не стала единственной женщиной профессиональным охотником в Восточной Африке! В этом же цель жизни! В общем довольно долго было очень сложно.

- И сколько лет длилось обучение?

- Около трех лет. По окончании я должна была получить лицензию. В то время охотничий департамент Танзании решил, что все охотники должны заново пройти тест. Даже матерые профессионалы. До этого было достаточно рекомендательных писем от опытных профессиональных охотников. А теперь надо было пройти тест и заручиться письменной поддержкой двух пиэйчей со стажем. Я прошла тест, он был очень легкий, вернулась в лагерь и через два месяца получила письмо, как и все остальные. В письме было сказано: «Господин Иллум Берг, вы прошли тест, можете предоставить письменные поручительства и начинать работу с клиентами». Я была счастлива! Но месяц или два спустя получаю еще одно письмо: «Госпожа Иллум Берг, примите наши извинения, мы допустили ошибку». Они меня задвинули, потому что я была женщиной! Пошла разбираться, попросила показать тест, ошибки, которые я якобы допустила. Но они ответили, что… потеряли мой тест. А на вопрос, когда смогу еще раз пройти его, сказали, что только в следующем году. Это был удар! Но ничего изменить было невозможно. Тогда я поехала в Кению и связалась со Службой охраны дикой природы этой страны. Пришла в их офис, сказала, что вот она я, у меня есть ружье, я занимаюсь природоохранной деятельностью, я охотник, чем я могу быть полезной? Но оказалось, что у них нет свободных вакансий. Тогда я пошла стучаться дальше во все двери. И мне посчастливилось познакомиться с милейшим человеком, который занимался отловом животных в северной части всех крупнейших ферм Кении. Он предложил работу, и я начала заниматься отловом зебр. В результате получила отличный опыт.

Хочу рассказать одну историю. Я обожала отца человека, на которого работала. В прошлом году, увы, его убил слон. Он был намного старше меня, ровесник моего отца, да и был для меня почти как отец. Я жила в небольшом домике. Иногда он приходил поздно вечером, стучал в дверь и говорил: «Вставай, слоны зашли в сельхозугодья». Я вскакивала, мы садились в машину и мчались в ночь. Моей задачей было только слегка чиркнуть пулей кончика уха слона – как только они чувствуют запах крови, сразу убегают. У него была собака по кличке Таскер. Как только мы видели слонов на посевах, собака выскакивала из машины и начинала облаивать ближайшего. Слон задирал хобот и растопыривал уши. Этого было достаточно, чтобы я могла попасть ему из винтовки в кончик уха. Слонам это не причиняло особой боли – просто царапина. Это было веселое время!

Или вот еще одна история. Однажды субботним вечером он подошел ко мне и сказал, что пойдет наутро в церковь, и позвал с собой. Мне это не очень-то было по душе – я работала днями напролет и даже не знала, что в округе есть церковь. В общем отказалась. Просыпаюсь на следующее утро и слышу, что на улице происходит какая-то рыночная возня, какой-то шум, разговоры… Открываю окно, вижу тушу буйвола и его рядом с ней! Говорю: «Вы же собирались в церковь». На что он спокойно отвечает, что для него это и значит сходить в церковь. Оказалось, он так каждое воскресенье «ходил в церковь».

- Я полагаю, что, когда вы нарушали традиции белой охоты, как профессиональный охотник, вы, наверно, испытывали непонимание и со стороны чернокожих людей, которые на вас работали? Ведь у них абсолютно другие охотничьи традиции, мне кажется, для них женщина на охоте – это что-то идущее вразрез с их представлениями о жизненном порядке. Ведь взаимоотношения между мужчиной и женщиной в африканском обществе отличаются от европейских. Вы столько лет руководите командой, в которой наверняка есть местные. Мне кажется, и здесь вы пошли наперекор устоям общества. Как местное население восприняло женщину-пиэйча?

- Это очень интересно. Потому что, во-первых, и это главное: танзанийцы – самые добрые люди из тех, кто мне встречался по жизни. Мне надо было лишь выбрать охотничье племя.

- Масаи?

- Нет, масаи не охотники совсем. Масаи – пастухи, скотоводы. В Танзании очень много племен, которые занимаются охотой. И я не знаю, как это происходило, но я по природе своей очень быстро нахожу общий язык с охотниками. Во-вторых, африканцы в буше меня оценивали как человека. У меня никогда не было с ними проблем по одной простой причине: я говорю на их языке и с детства поняла, что смех и юмор – очень важные вещи в коммуникации.

Однако, будучи стратегом, я понимаю, что есть места, куда мне нельзя заходить и есть границы, которые мне не следует нарушать. То есть нужно относиться к людям с таким же пониманием и уважением, которого я жду от них. Я оставляю в стороне неуместные шутки, но при этом мы постоянно шутим и смеемся. Я не хочу сказать, что только я такая, а остальные пиэйчи не уважают местных чернокожих. Но иногда они могут себе позволить какие-то некорректные высказывания.

В то же время я стараюсь держать определенную дистанцию. Благодаря всему этому лучшие человеческие взаимоотношения у меня складываются именно с людьми, с которыми работаю в буше.

Они выстраивались на протяжении нескольких лет – я давно работаю с одной компанией, с которой всегда мечтала работать – Robin Hurt safaris (Танзания). Могу утверждать, что это лучшая компания, и потому я стремилась стать ее частью много-много лет. Так вот за прошедшие 12-14 лет работы с местными мы хорошо изучили друг друга. Они знают, что наши традиции для них необычны. Но удивительным образом в некоторых вещах наши традиции совпадают. Например, когда я добываю животное или сопровождаю клиента, который его добывает, у меня есть ритуал, который можно назвать «Дань уважения к зверю». Я достаю его сердце, часть отрезаю и возвращаю природе в благодарность за этот подарок. Моя команда понимает это. Может показаться странным, но мы никогда это не обсуждали. И они очень уважительно относятся к этому, поэтому и нет необходимости говорить об этом. Когда к нам приходит новый работник, ему не дают разрезать сердце. Это делают только опытные следопыты, либо я сама. Тут есть негласные правила.

- Я всегда извиняюсь перед трофеем.

- Я тоже, всегда!

- А почему в сфере вашего интереса оказались прежде всего буйвол и слон? Я был на 33 африканских сафари, взял 4 слонов. Буйвола взял мой близкий друг в Зимбабве…

- Я думаю, что буйвол меня выбрал. Это моя страсть! Я люблю их выслеживать, они такие все разные. Мне нравится их запах.

Что касается слонов, то есть такая проблема – свободной земли становится все меньше для их свободного передвижения. У них все меньше коридоров. И у меня возникает вопрос: почему же мы на них охотимся? Потому, что мы захватываем их территорию? И тогда я пытаюсь найти баланс. Не лучше ли создать коридоры для слонов, а пока продолжать охотиться на буйволов. Вот когда у зверя появится свобода передвижения, тогда можно и на него охотиться!

Но это все здравые рассуждения, а душа у меня лежит к буйволам.

- У всех свои предпочтения. В Зимбабве я добыл слона ночью за 4 часа до выезда из лагеря после целой недели неудач. В Камеруне охота на слона очень тяжело далась. У них в самом деле нет коридоров, они перемещаются между Конго и Камеруном.

- Браконьеры вырезали 90% лесных слонов. Сейчас нам, охотникам, надо собраться и подумать, как бы мы могли восстановить популяцию лесных слонов.

- Только в Габоне нормальные показатели.

- Да, но я считаю, что нужно смотреть на них как на вид в целом.

- А почему у вас дома нет трофеев буйвола?

- Мой лучший трофей – это пара обуви, которую я почти износила. А если серьезно, то у меня есть два трофея буйвола, которые находятся не здесь, не в Аруше. Вообще, как писатель, я все держу в голове. А трофеями никогда не хотела хвастаться. Когда у меня спрашивают, что тебя побуждает к охоте, я отвечаю: самое грустное в человечестве, и это же наша сила – желание испытывать остроту чувств. Например, вы покупаете букет роз, ставите на стол и поначалу очарованы его ароматом, но минут через тридцать эти чувства притупляются. Совсем другое во время охоты. В момент, когда вы выслеживаете животное, которое часть пищевой цепи, которое станет жертвой или сделает кого-то жертвой, в этот момент это животное заставляет работать все твои органы чувств. Например, когда я иду за буйволом, я чувствую цветение дикого жасмина и акации, это заставляет меня думать, какой сезон сейчас. Я оказываюсь растворенной в дикой природе! Например, когда вы пытаетесь выследить раненого буйвола по каплям крови, вы видите какую-то травинку в крови, и осознаете, что никогда раньше и внимания-то не обращали на то, что такая трава существует. Вы слышите трели птиц, которых раньше не слышали, и вы вдруг понимаете, что вы необыкновенно близки к своим корням и к истокам человечества. Именно это заставляет меня быть охотницей.

- Вы пишете: «Африка для меня рай и ад». Что это значит?

- Африка очень большая, а я говорю о Восточной Африке. Рай – потому, что тут так много свобод, и ад потому, что тут не хватает свобод. Рай – из-за интенсивности накопления опыта, и ад – потому что этот опыт приводит к смерти. Мои друзья в Европе живут счастливой, здоровой и безопасной жизнью. А тут кого-то из моих друзей убил браконьер, кого-то разорвали звери, кто-то разбился на маленьком самолете, кто-то погиб в результате ДТП, так как дороги тут очень плохие, кто-то умер от малярии… Тут самые резкие крайности. Все страстные натуры должны приехать в Африку. Но у страсти есть и оборотная сторона медали – это невзгоды, болезни, смерть.

Когда мне было 14 лет, мама говорила, что у обычных людей шкала чувств от 0 до 10, а у меня – от -5 до +15. Поэтому Африка – это для меня.

- Охота и написание книг. Как две эти страсти связаны?

- Охота – это для меня удовольствие, а книги – это постановка вопросов. Я написала пять книг, и некоторые из них художественные. Во многих говорится о встрече человека и природы, в некоторых – о человеческой сущности. Это совершенно разные вещи, но иногда они пересекаются, как в книге «Реки с красными берегами». Это была моя первая книга.

- Вы себя называете conservationist hunter – природоохранной охотницей. Это новое определение. Многие из мира охотников не понимает, что это такое. Объективно они делают правильные вещи, но не понимают, в чем их правильность. Разъясните пожалуйста.

- Наступили те времена, особенно сейчас, когда надо разделять людей, называющих себя охотниками. Есть охотники, которые просто убийцы, которых интересует только повесить трофей на стену. У меня мало чего-то общего с ними. Я верю в баланс. Пока охота является моей страстью, я хочу быть уверена, что в природе сохраняется баланс. Когда анти-охотники шельмуют охотников, я их в принципе понимаю. В свое время охотники не дали им отпор, как людям, не понимающим, где баланс. Я поддерживаю только ту охоту, которая создает благоприятные условия на местах для неистощительной охоты. Любой, кто называет себя охотником и ничего для этого не делает – дискредитирует звание ОХОТНИК. И мы все утонем на этом корабле, если все вместе не возьмемся за спасение охоты и природы.

Охотникам надо обсуждать, какие меры необходимо принимать для сохранения природы. И делать это нужно прямо сейчас.

Многие в мире пытаются смешать понятия браконьер, убийца и природоохранный охотник. Мы как раз боремся с браконьерами, а охотники-убийцы ничего не делают.

- По крайней мере они вносят финансовый вклад в поддержание позитивного процесса.

- Но тот, кто платит, должен устанавливать правила сохранения природы. Я думаю, что люди, которые ведут охотничий бизнес, должны быть как раз conservationist hunters.

Я отдаю природе намного больше, чем беру у нее, и не хочу, чтобы меня смешивали с теми, кто тупо разрушает будущее дикой природы. У нас есть много возможностей для того, чтобы делать хорошие вещи. И нам надо быть немного жестче с теми, кто хочет быть с нами в одной группе.

- Я пожизненный член SCI, OVIS Club… И все-таки все чаще задаюсь вопросом, не несем ли мы ответственность за тех, кого толкаем на использование охоты ради получения наград и отметок в таблицах.

- Я называю их Stamp killers.

- Но эти организации в свою очередь многое делают для сохранения дикой природы.

- Я с вами согласна и хочу развить эту тему. У SCI такие огромные деньги, так много участников, и почему они не во главе природоохранного сообщества (conservationist community)? Я считаю, что они даже не задумываются над этим! Я думаю, что нам, умным охотникам, надо налаживать мосты с учеными, с WWF. Нам не надо от них прятаться. Мы могли бы пригласить ученых в те места, где работаем, обменяться знаниями и, возможно, прислушаться к их рекомендациям. Мы не должны их сторониться, так как мы делаем правильные вещи.

Я еще заметила, что, к сожалению, личный интерес, то есть желание меряться трофеями и наградами обычно намного сильнее, чем интерес бороться за сохранение природы.

- Ваша позиция понятна. Я уверен на 100%, что вам часто задавали вопрос, естественно ли женщине убивать, когда ее назначение – давать жизнь?

- Посмотрите на львов, кто у них лучший убийца? Львица! А львицы тоже рожают. Это все предрассудки, к природе никакого отношения не имеющие. Я же не душу зверей голыми руками, а стреляю с расстояния.

Мой отец видел, чем занимается его мать, и у меня это было врожденным. Никто никогда не оказывал давления на меня. Я в принципе упрямый человек. Мне всегда давали свободу. В моей семье мне не задавали подобных вопросов, для них это не было проблемой.

- У вас особенная семья.

- Но при том я нормальная женщина, хочу лабутены.

- В «Реке с красными берегами» вы писали, что вы чувствуете сердцем.

- Мне было 28, когда я это писала. Сейчас я по-другому чувствую, так как лучше понимаю многие сложности человеческой души. Когда мы молодые, мы более категоричные. А сейчас я пытаюсь понять, что в нас является движущей силой. Я чувствую, что годы охоты заставили меня понять мое место в природе. Я испытываю близость к ней. Многие пытаются меня убедить, что я испытаю то же самое и от фото-сафари. Я пробовала. Но это не то. Охота же заставляет меня понять, почему человек поднялся с четырех лап на две ноги. На охоте я себя чувствую животным среди животных. И в то же время я, как интеллектуальное создание, пытаюсь понять, как я могу быть полезна окружающей среде. И я сама себе говорю: «Ну, раз ты взяла на себя ответственность забирать жизнь, подумай об окружающей среде и о том, что ты можешь для нее сделать».

С: Интересно узнать ваше мнение о радикальных изменениях в позиции общественности. В политике я много работал с общественным мнением. Раньше кампании, шельмующие охотников, не были такими сильными. Что-то очень изменилось за последние 20 лет, и почему они призывают полностью отменить охоту?

Н: Я думаю, что дело в социальных сетях. Очень быстро и безосновательно формируются мнения. А еще дело в быстро растущей урбанизации и полной оторванности горожанина от природы. Урбанизация вырывает человека из природы, отрывает от адекватного восприятия жизни и смерти. Мы живем в обществе, где смерть становится чем-то, что хочется победить. Я открыта к философскому обсуждению вопроса о том, можно ли забирать чужую жизнь или нет. Говоря о смерти, нам надо перейти к крайне искреннему диалогу. Если мы говорим о праве или отсутствии у человека права забирать чужую жизнь, то надо иметь в виду, что охота – всего одна из карт в этой игре природы. Отправляясь на шашлыки или поедая ваш любимый бекон, помните, что вы не только отняли жизнь у животного, но и обеспечили ему жалкое существование, в отличии от охотничьего животного, обитающего на воле. То же относится и к ношению натуральной кожи. И вообще, абсолютно все, что мы едим, кроме соли, когда-то было живым. Городские жители сетуют на то, что охотник выходит и убивает из ружья большое животное, но и этот стол когда-то был сделан из живого дерева.

Общая картина такова: пока мы живем, мы создаем смерть. Это неизбежный факт. Веганы забывают, что на полях с пшеницей могло бы быть биоразнообразие. Я говорю вегетарианцам и веганам, что, добившись своего, они окажутся в окружении полей с пшеницей. Те, кто любит бекон, окажутся в окружении ферм. А вот вокруг нас, охотников всегда будут леса! Самое главное – это снизить масштабы потребления и чуть меньше есть белковой пищи.

Возвращаясь к вашему вопросу, городские жители в отличие от охотников не проводят достаточно времени в природе, они не понимают всю суть смерти. Это, кстати, относится к их собственному страху смерти.

Масла в огонь подливают охотники, которые направляют неправильное послание обществу, фотографируясь с убитыми животными. Ведь городским жителям невдомек, что их кусок мяса мычал пару дней назад, а моркови тоже больно, когда ее вырывают из земли, зато фото с трофеем вызывает у них большой диссонанс в восприятии. Мы должны другой посыл давать. Conservationist hunters не должны фотографироваться с убитыми зверями, мы должны показывать то, насколько мы близки к природе и как это важно.

Людям нельзя забывать, что жизнь порождает смерть, и смерть дает жизнь. Будучи интеллектуальными созданиями, мы в силах взять за это ответственность и предоставить опеку.

- Что вы думаете о негативном влиянии Голливуда, Диснея на восприятие обществом охоты. Они снимают фильмы для наших детей, уже оторванных от природы, и дают им искаженное представление обо всем этом.

- «Диснеефикация» – огромная проблема. Они говорят, что мы должны только смотреть на животных, но не использовать их, не употреблять в пищу. Я бы хотела директору студии Диснея сказать, что охота – это отрасль экономики, особенно во многих районах Африки. Мы забываем, что нас, как вид, становится слишком много, только китайцы единственные об этом всерьез думают, нам надо всем решать проблему перенаселения. Охота – единственный выход для некоторых регионов Африки сохранить в нынешних условиях природу. Не будет ее, браконьеры попросту вырежут всех животных и вырубят все деревья. Вы бы на их месте поступили бы также.

Работая в области защиты природы, и неважно, охотник вы или нет, надо работать с людьми, какими мы сейчас являемся, а не с такими, какими бы мы хотели, чтобы они были.

- Животные в глазах местных сообществ должны иметь какую-то стоимость.

- Городским жителям трудно понять, что мы сами оплачиваем себе комфортабельную среду. Там, где мы охотимся, строятся школы….

Еще есть районы, где охота не необходима, и тут легко понять разницу между убийцей и conservationist hunter. Но во многих районах охота – это экономическая ось, и без нее эти регионы попросту вымрут.

Пролетая над Африкой, вы легко отличите территории, на которых ведется охота, а где нет. Там, где заканчивается лес и охота, начинается заселенная территория.

Еще один аргумент – это недостаточный объем средств, которые выделяют государства на поддержку таких регионов. Тем более, если говорить о том, сколько денег реально доходит до сообществ. Вообще, работа государства в этих вопросах должна проявляться на многих уровнях, чего мы сегодня не наблюдаем.

- В завершении интервью я бы хотел подвести итог всему сказанному и спросить, каким вы видите будущее охоты? Вы думаете, дикая природа и охота обречены?

- В истории человечества часты взлеты и падения. Не всем охотникам хватает ума стать на светлую сторону охоты, чтобы выделиться из толпы убийц и донести до общества свою позицию. И не всем природоохранным организациям хватает ума подумать о том, что лучше бы им защищать правильных охотников и дикую природу, а не думать о популизме и деньгах, которые они стараются отхватить. Лучше бы они занимались образованием общественности.

Пессимистичный сценарий мне представляется таким. Городское население растет, и все сильнее боится смерти. Мы входим в цикл, который нас делает все более оторванными от природы, от естества. В результате мы, как древние римляне, настолько отрываемся от реальности и становимся настолько чувствительными, что не сможем и морковку съесть. Это естественно приведет нас к упадку, и мы вообще погибнем.

Оптимистичное развитие событий мне кажется таким: природоохранные охотники должны выделиться и объединиться с людьми, готовыми внести материальный вклад в природоохранную деятельность. В мире охотников крутятся очень большие деньги. Мы должны объединиться и продуктивно налаживать мосты с WWF, обмениваться практическими и научными знаниями, сотрудничать в области природоохраны. Нам нужны и ученые, и активисты для того, чтобы сообщить миру о нашей позиции. Если мы отделимся от охотников-убийц и будем сотрудничать с теми, кто понимает толк в охране природы, то у нас есть шанс.

- Вы очень свободомыслящий человек, а хотели бы вы, чтобы ваша дочь пошла по вашим стопам?

- Вы правы, я очень уважаю ее как личность. Я бы хотела, чтобы она видела и понимала, что каждый день, когда я засыпаю, я думаю о том, что хочу оставить ей настолько нетронутую дикую природу, насколько я это могу сделать. Я хочу ей подарить близость с природой. Неважно, близость как охотник, как ученый. Для меня это одно и то же. Это единственное, что я хочу для нее.

- Очень надеюсь, что так все и произойдет!