Николай Старченко

Категории: Статьи
26.09.2019
Когда наш предыдущий номер сдавался в типографию, пришла печальная весть – на 67-ом году жизни в результате инсульта скончался Николай Николаевич Старченко.

Есть такая навязчивая привычка у людей – мерить историю эпохами. Для меня новая эпоха художественной охотничьей литературы (после «старой» эпохи «зубров» – Михаила Пришвина, Виталия Бианки, Евгения Спангенберга, Валериана Правдухина, Ефима Пермитина, Юрия Казакова, Николая Смирнова, братьев Ливеровских) началась с чудесным образом возрожденного Игорем Шишкиным и Дмитрием Житеневым журнала «Природа и охота». Алладин потер волшебную лампу, и журнал явил благодарному читателю мало кому ведомых до той поры талантливых писателей – Николая Старченко, Михаила Булгакова, Вадима Жибаровского, Анвяра Бикмуллина и других, чьи имена сегодня, увы, мало кому известны (разве что Михаил Булгаков, но Миша не Афанасьевич, а Васильевич). Да, начало 90-х было тяжелейшим временем для всей страны, не было оно исключением и для тех, кто публиковался в журнале. Но в то же время эти годы были отчаянно счастливыми для всех, возрождавших вяло угасавшую в предыдущие десятилетия художественную охотничью прозу. Мне тогда, по неопытности, казалось, что этому уже не будет ни конца, ни края. Однако финал этой сказки наяву не заставил себя долго ждать. Нет, не полный, кое-кто еще продолжает воевать с мельницами. Ярким болидом сверкнул среди угасших зодиаков Михаил Тарковский, освоивший профессию промысловика в красноярской Бахте. Андрей Томилов, в прошлом тоже промысловик, публикует время от времени на свой страх и риск сборник за сборником своих искрометных рассказов. Но все эти явления уже не в «тренде». В «мейнстриме» нынче охотничий «нон-фикшен». Не по чьей-то злой воле, а из-за всепоглощающего практицизма.

Николай Старченко в «мейнстрим» не вписался. Точнее сказать, он не посчитал нужным этого делать. Он остался там, в начале девяностых, куда постепенно и весьма последовательно шел из начала пятидесятых.

Николай родился 4 апреля 1952 года в деревне Осинка, что на Брянщине. Думаю, оттуда (куда Коля с вполне осознанным постоянством регулярно возвращался) и пошла самобытность его лирической прозы. Склонность к литературному творчеству обнаружилась еще в школе – в районной многотиражке «Восход» был опубликован первый, разумеется, неумелый рассказ без пяти минут пятнадцатилетнего дарования, что окончательно определило выбор профессии.

В 1974 году он окончил факультет журналистики Ленинградского университета, а дальше обязательная в советском вузовском прошлом дверь под названием «распределение» открылась перед ним во взрослую жизнь. Не спеша – от корреспондента до главного редактора – он прошел свою дорогу, успев поруководить и областной газетой «Орловский комсомолец», и всесоюзным журналом «Юный натуралист». В тридцать лет – первая книга рассказов «Сутоки», изданная «Молодой гвардией» в 1983 году. А потом и «Черемуховые холода», и «Небесная подкова», «Монолог в апреле», «Косогор» и другие о самом родном и знакомом с пеленок – о природе, о деревне и ее людях. И это в то время, когда проза «деревенщиков» из фарватера затекла в старицу и начала там отчаянно затягиваться бурой тиной. Он всего этого словно бы не замечал и продолжал счастливо писать то и заниматься тем, к чему лежала душа.

У Николая всегда было свое видение того, о чем и как нужно писать, что и как нужно доносить до читателя. И это видение порой не совпадало с мнением коллег. Например, в «Юном натуралисте» он пытался рассказывать детям об охоте в традициях Виталия Бианки, и, хотя у нас еще не было «зеленых», это уже тогда воспринималось «природолюбами» в штыки. Начало 90-х, когда появилась возможность делать то, что хочешь, и так, как это видишь, стало для Николая подарком судьбы. Талант писателя и талант организатора позволили ему не просто создать в 1994 году журнал о природе для семейного чтения «Муравейник», но и сделать это издание непотопляемым. Когда речь заходит о высоком, как-то неловко обращать внимание на низменный баланс дебета с кредитом, но в нашей нынешней жизни самоокупаемость бумажного журнала, тематика которого рассчитана на весьма ограниченную аудиторию, – о многом говорит.

В 1997 году Старченко публикует в Издательском доме «Муравейник» свою лучшую книгу об охоте – «Закрайки», а, начиная с 1999, раз в год издает «Охотничий сборник» – небольшой альманах в две сотни страниц. Отбор рассказов в него был инквизиторски строг – только лучшая охотничья проза из-под пера классиков и современных авторов. Я по-настоящему горд тем, что мои рассказы были им отобраны и опубликованы в ставшем библиографической редкостью сборнике.

В последние десятилетия Николай подружился с незабвенным Василием Песковым. У Василия Михайловича в «Муравейнике» была даже персональная рубрика. Они вместе ездили по святым для каждого любителя родной речи местам – в Спасское-Лутовиново (и, кстати, нашли место, где стоял кабак, описанный Тургеневым в рассказе «Певцы»), в Михайловское, в Ясную Поляну, в Дунино…

Став членом Союза писателей СССР и России, членом Союза журналистов, защитив кандидатскую диссертацию по филологии, став лауреатом всесоюзных и всероссийских литературных и журналистских премий, душой Коля остался там, в своем крестьянском детстве, очарованный и навсегда влюбленный в эту ускользающую деревенскую действительность, в окружавшую его с ранних лет природу и вожделенную охоту.



От лица редакции журнала я выражаю соболезнование родным и близким Николая Николаевича Старченко.

Анатолий Можаров.



Наверное, было бы неправильным рассказать о писателе и не представить его читателю публикацией хотя бы нескольких рассказов из цикла «Закрайки», впервые увидевших свет в «Природе и охоте» 1992 года. Пусть эта публикация будет данью нашей памяти писателю.



От себя не уйти

Оно висело всегда во второй, задней половине нашей хаты на самодельной деревянной вешалке. Летом было завешано зимней одеждой, а зимой одиноко и таинственно поблескивало воронеными стволами, гладким красноватым прикладом.

Зимой чаще всего и брал отец ружье. Охотничьей собаки у нас не было, так что, походив немного в выходной, возвращался с пустыми руками. А как я мечтал пойти на охоту! В свои десять лет уже много прочитал охотничьих рассказов и не мог спокойно смотреть на ружье. Когда никого не было дома, я снимал его с вешалки, прикладывал к плечу, целился, взводил курки…

Мне уже два раза дал отец в своих руках выстрелить в лесу по сделанной из тетрадного листа мишени – это только усилило мою жажду и еще труднее стало ждать заветного часа. А он был не близок… «Восемь классов с пятерками закончишь – ружье твое».

И я не выдержал… Подговорил младшего брата, выбрал удачный момент – отец с дедом были на покосе, мать с бабушкой полоскали белье на речке. Мы вынесли ружье, быстро стали перебегать улицу, и тут восьмилетний брат замешкался – у него выпали из рваного кармана патроны. Я уже был за огородами, как услышал женские крики и плач моего брата. Как потом оказалось, нас заметили с ружьем сидевшие невдалеке на лавочке старухи и подняли переполох.

Я понял, что дело сорвалось. А так хотелось пострелять! Быстро зарядил ружье, забежал в низкорослую коноплю, лег и, уперев приклад в землю, ахнул дважды в небо. Настигавшая было погоня в страхе отпрянула. Я тут же вскочил, побежал по конопле к лесу.

- Брось ружье! – это был плачущий крик моей мамы. Я оглянулся: мама тяжело бежала за мной, взмахивая руками и плача. Мне стало жалко ее и себя, я бросил ружье, остановился и тоже заплакал…

Удивительно, но нам с братом почти не попало за такую проделку – видно, мама и бабушка так напереживались за те несколько страшных для них минут, что от радости, что мы живы, не в силах были взять в руки ремень. Вечером с нами строго поговорил отец – на том все и кончилось.

Утром, заглаживая вину, мы с братом напололи на кукурузном поле целый мешок травы для свиней и набили его так плотно и доверху, что поднять не смогли. Я послал брата за кем-нибудь домой.

Пришел дед. Улыбнулся, сел на мешок, пошутил:

- А хорошо ружье стрельнуло – поросятам на неделю хватит.

Потом спросил у меня:

- Что, большун, охота тянет?

Я кивнул. Дед усмехнулся:

- И в кого ж ты такой? В нашем роду завычки на охоту вроде не было.

Я часто слышал от него добродушное осуждение собашников-охотников, у кого крестьянское хозяйство всегда запущено, и, хотя я очень любил и уважал деда, тут с ним никак не мог согласиться.

После этого случая отец стал брать нас с братом на охоту. Строго говоря, это не было охотой – мы просто шли по лесу или полю, и отец нас время от времени посылал в загон. То попробовать пугнуть на него сидевших на далеких березах тетеревов, то прочесать перелесок в надежде поднять зайца. Сам он в этом деле был дилетант, да и охоту называл прогулкой от своих учительских забот (и ружье-то купил по случаю). Ни одна из наших таких прогулок не оказалась успешной, хотя дичи тогда, в шестидесятых годах, в наших местах было немало.

Впрочем, однажды сосед наш, единственный на всю деревню гончатник Иван Афхименок, пригласил нас на охоту и в каких-то полдня из-под своей Найды застрелил двух зайцев, одного из которых отдал нам. «Все дело в собаке…», – повторял отец, помогая деду обдирать пушисто-снежного белячка. И невольно укрепил меня в давнем страстном желании – попросить у соседа щенка от Найды.

Незабвенный Иван Иванович Лысенко (по-уличному Иван Афхименок, к сожалению, умер молодым) не только подарил мне красивого крепкого щенка русской пегой гончей, но и всячески помогал осваивать азы воспитания. Я был на седьмом небе: через год Трезор уже сможет гонять, и как раз мне будет позволено взять в руки ружье!

Первого зайца добыть помог тоже он. Учился уже в восьмом классе, и на зимних каникулах разрешил-таки отец сходить в паре с соседом на охоту. Найда сначала нагнала русака на хозяина, но тот промахнулся. Очередь теперь была за мной… Я верно был поставлен у Большого гумна, куда на втором круге и вышел заяц. Шагах в сорока он присел, поводя ушами, и мне оставалось только хорошенько прицелиться. Но после выстрела русак не упал, а кинулся в сторону. Не прервал свой бег и после второго выстрела, скрылся за углом гумна. Я опрометью, не чувствуя ни ног, ни рук, с мурашками на спине, кинулся вслед…

Русак неподвижно лежал на плотном, сытом снежном сумете. Бросилось в глаза, что никакой он не серый, а цветной! Так и переливается рыже-палевыми, стальными, черными, бежевыми тонами на морозном солнце…

- Ага-ага, убегать?! – неожиданно дико заорал я и почему-то со всего маху ударил по голове зайца прикладом. И не ребром, а плашмя… Так и понес навстречу наставнику в одной руке русака, а в другой – треснутое в прикладе ружье. Пришлось ему меня и похвалить, и отчитать: «Это ж не дрын какой, а вещь…». Потом аккуратно слепил, склеил трещину, так что никто из домашних моих ничего не заметил.

Через несколько дней я принес домой еще русака. Правда, опять был недострел – длинноухий пробежал еще с полверсты, и пока я понял, в чем дело, и добрался по глубокому снегу, Найда успела отгрызть ему голову.

Как понимаю теперь, причина была скорее всего в пыжах – делал их исключительно из газеты и тетрадных листков. После такого очевидного успеха ружье по молчаливому соглашенью было передано в полное мое распоряжение.

Но скоро, однако, случилось происшествие, едва не стоившее мне многого… Все воскресенье я безуспешно подкрадывался к тетеревам, а на обратной дороге набрел на заброшенный хутор: кое-где были видны остатки подворья, ветер раскачивал голый, без ведра шест колодезного журавля. Задумавшись, подошел под самый шест, и вдруг снег подо мной ухнул…

Выручило то, что нес ружье на плече наперевес – падая в колодец, я зацепился им за угол сруба. Тут же под моей тяжестью уже чиненая шейка приклада переломилась, как спичка, но я успел ухватиться за стенку сруба. Выбравшись, потрясенный, заглянул в колодец. Неуспокоившаяся после падения снега вода слабо мерцала внизу, до нее было никак не меньше пяти метров. Если бы даже я не разбился и не захлебнулся в воде, выбраться по таким отвесным и скользким стенам вряд ли удалось бы, а помощи ждать тоже неоткуда – до жилья не близко, а тут ночь, мороз.

Дома, конечно, не открыл истинную причину, сочинив на ходу не очень правдоподобную историю. Но мама, видно, сразу что-то прочла на моем лице, резко выхватила из рук стволы, размашисто бросила в подпол:

- Тут ему место! Проживем без зайцев… Дитенок дороже!

А весной новый удар – украли Трезора. На велосипеде я объездил всю округу, все лето и осень искал. Но тщетно. Изболелась, истерзалась тогда юная душа, и до сих пор, через двадцать с лишним лет, чувствую тупую, непрошедшую боль внутри при воспоминании о Трезоре. Отец понял мое состояние, начал искать мастера, чтобы сделать новы приклад, даже уже и заготовку из особой, прикоренной березы припасли, но закрутили заботы по переезду в другую деревню, по постройке нового дома. Были большие расходы, пришлось гнать самогон, и ружье уступили по большой просьбе владельцу самогонного аппарата, успокаивая при этом меня: «Да зачем тебе калечное… Позже другое купим, получше старого!»

А там приспели и мои собственные переезды – студенческая пора в Ленинграде, работа журналистом сначала в Орле, потом в Москве. Но постоянно жила, не уходила рожденная в детстве мечта. Ее на целых двадцать лет потеснили житейские обстоятельства, пробивание «в люди», другие человеческие страсти… а она терпеливо ждала своего часа.

Как-то приехал в деревню в июле, помочь родителям с сенокосом. В первый день убрали половину нашей глухой лесной делянки, понес спрятать до завтра грабли в густую траву под крушинником, а оттуда с шумом взлетел целый выводок вроде бы тетеревов.

- Не, это глухарята, - сказал стоявший рядом лесник. – Я прошлой весной вон на той гривке на току взял одного…

И так у меня вдруг зажало тоской сердце! Вот и глухари, оказывается, у нас вовсю плодятся, на токах играют, а я до сих пор об этом только в книжках читаю да мечтаю, мечтаю… А уже тридцать четвертый год идет! Почему-то вспомнилось, что Лев Толстой в тридцать четыре женился и начал другую жизнь. Речь, конечно, не о сравнении, но пора же и мне наконец обручиться с давней мечтой… Вот вернусь через недельку в Москву и сразу же займусь этим!

Но в межрайонном охотобществе на меня мельком взглянули и сухо сообщили, что нужно сначала вступить в своей первичной организации. Но какая в журнале, далеком от охоты, первичная? Прослышал, правда, что при московской писательской организации есть охотколлектив, но ведь для этого сначала нужно стать членом Союза писателей! Мое приемное дело в это время как раз продвигалось по тернистому пути, и, благополучно миновав через год все рогатки бюро, комиссий, секретариатов, я радовался желанному писательскому билету вдвойне. Но снова предстоял долгий год впереди – кандидатского стажа, потом придирчиво-строгий экзамен охотничьего минимума, а за ним беготня и волокита с покупкой и регистрацией ружья… но я был счастлив! К тому же на дворе уже март – канун весенней охоты. Было куда и ехать: пригласил к себе на выучку студенческих лет приятель – заядлый охотник и, как он любил пошутить, человек с самой редкой фамилией и не менее редким именем – Иванов Василий Васильевич.

Никогда-никогда теперь не забыть мне первого добытого на тяге вальдшнепа!

Когда уже почти смеркалось кругом, и только небо светилось, когда запахло теплым вечерним паром, тут и налетел на меня в меру лесной долгоносик. Низко и не спеша тянул он над поляной, как-то по-особому проникновенно стонущий свою песню и казавшийся в сумерках необычно крупным. Я повел ружьем по всем слышанным и читанным правилам, обогнал стволами птицу на корпус-полтора и, продолжая вести, мягко нажал на спуск. Вальдшнеп, кувыркаясь в воздухе, еще не успел упасть на землю, а я, блаженно заорав: «Есть!» - помчался к нему во весь дух.

А потом был удачный выход на глухариный ток, а за ним и на тетеревиный… Трое суток не выходили из леса, а когда вернулись домой, я сказал:

- Ах, какое очищение души! Теперь надолго хватит… Как люди, уже немного пожившие, повидавшие, мы вправе с тобой, дорогой Василь Василич, заявить твердо: лучше этого ничего не может быть!

- Это вы-то немного пожившие? – неожиданно удивилась двенадцатилетняя Оля, дочь Иванова. – Ну, да-а… Вы уже мно-ого пожившие! – И закончила с категорической веселостью: - Вот это я немного пожившая!

И я остро почувствовал грустную правоту ее слов. Взять хотя бы вот весны… Уже половина их промелькнула. А ведь многие из них могли быть такими же, как нынешняя, как вот эти счастливые дни.

Но ничего-ничего… Уже половина прожита, но все-таки еще половина и осталась. Да и сегодня я еще буду стоять на тяге, и завтра тоже – за пару часов до отъезда, перед ночным скорым поездом!



Закрайки

Помню, как Иван Ахтименок чуть раздраженно попридержал меня, все время рвущегося не идти по опушке, а податься поглубже в лес:

- Да не лезь ты в темень эту… За медведем, что ль, собрался? Так их здесь нету. По закрайкам, по закрайкам надо…
И, правда, теперь я сам убедился, что закрайки поля, леса, луга, болота таят в себе больше всего дичи.
Да и не только в этом суть… Передыхая, посидишь где-нибудь в затишке, на солнечном и тихом крайке-уголке осеннего поля, в листопадную пору, и о стольком нечаянно подумаешь, вспомнишь, а то и помечтаешь!

И все больше среди всяческих московских забот и житейских неурядиц эти редкие охотничьи часы и дни представляются самыми желанными и светоносными закрайками. В самом поле нашей единственной жизни.
Милые сердцу закрайки…



На песенной дуге

Нам хотелось выйти с вечера и заночевать вблизи тока, но случай все переменил. Мы укладывали рюкзаки, когда к моему деревенскому приятелю приехали на тракторе за сеном. Уж полмесяца, как он продал свой лишний стожок, а приехали в такую вот минуту. Приятель выругался с устало-застарелой остервенелостью. Надо сказать, что нередкая картина для деревенского охотника – когда какая-то неотложная хозяйственная забота помешает в самый последний момент отправиться на давно загаданную охоту. Впрочем, ему в этом смысле все равно легче, чем нам, городским… Словом, мы взялись за вилы, надеясь засветло нагрузить санную волокушу. Но не вышло, несмотря на все наши старания. Уже ночью, при луне, устало посмотрели вслед плывущей по раскисшей дороге санной волокуше, решили сейчас поспать, а во втором часу выйти из дома.

Конечно, без ночлега в лесу глухариная заря теряет вполовину. Но что ж делать, раз так вышло? В середине ночи луна спряталась за тучами, идти нам было нелегко по всякому чапыжнику, по сплошным ельникам, по подтопленному снизу водой снегу. Местность мне эта была совсем незнакома, и путь к току представлялся бесконечным.

Но вот в болотистом соснячке остановились. Приятель мой еще раз пожалел, что не удалось вчера побыть на подслухе, и что по его понятиям, глухари должны петь вон на том пригорке, и поэтому меня он пока оставит здесь. а сам обогнет болото и зайдет в него с дальней стороны, где тоже есть токовые сосны. Встретимся же по свету у той высокой засохшей лесины – она отовсюду видна. Еще раз шепотом предупредив меня, что самая большая сложность перед тем пригорком, это под песню перепрыгнуть полную водой канаву.

Я остался один. И хотя знал, что еще около часу ждать первых тактов глухариной песни, стал невольно прислушиваться. И вдруг замер, оборотившись. Нет, не послышалось – недалеко, где-то в километре от меня запел… деревенский петух! Причем, ему дружно ответило еще десятка два голосов. Но самое удивительное, что многоголосая петушиная песня за моей спиной еще не успела затихнуть, как прямо передо мной и тоже не дальше, как в версту, ее не менее полнозвучно подхватили… Выходит, я стою между двумя деревнями, между которыми не больше двух километров! Вот тебе и глухой валдайский угол…

Петушиные крики будоражеще-радостно перелетали друг к другу над спящим лесом. Песенная дуга над моей головой! Я взглянул на часы. Светящийся циферблат показал четыре утра. Как же давно я не слышал петушиного пения, стоя в предрассветном лесу! Пожалуй, с тех юношеских деревенских времен, когда под утро возвращался с гулянья. Было одно место на лесной дороге, где я слышал одновременно петухов аж пяти деревень: Дедовска, Придачи, Гнилуши, Жасткова и родной Осинки…

А через сорок минут запел и глухарь. Я довольно быстро и уверенно подошел к нему метров на сто и остановился перед той самой канавой, о которой был предупрежден. Все примеривался, как половчее сигануть одним махом, и тут грянул с двух сторон и понесся навстречу друг другу петушиный перепев. Значит, ровно пять часов. На минуту мне показалось, что глухарь смолк от такого оркестра. Но нет, точит…и подсознательно чувствуя, что петушиный крик помогает мне, я отчаянно прыгнул и упал на той стороне канавы, все-таки немного плеснув водой, задев ее носком сапога. Но глухарь не услышал…

Под его и петушиное пенье, я в пять минут приблизился на выстрел. Песенная дуга еще жила во всю свою ширину и высоту, еще на самом верху ее таинственно тренькал, с жарким стрекотом и шипом, заветный валдайский колоколец… Но вот он немо обрушился вниз. И еще минуту дала природа деревенским петухам – чтобы успели они отпеть своего лесного собрата.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Вы комментируете как Гость.